К тому времени он уже вполне освоился с ролью нищего: семенил себе, не отпуская поводка, за Стэнли, шел неторопливо по тротуару, позванивая монетами, на груди картонка, уже с новой надписью – ее придумал один приказчик из магазина на Двенадцатой. Тот день выдался удачным, и он пошел в бар пропустить рюмочку. Было, наверное, часа четыре. Рядом с ним сидела женщина. Запах духов и виски. В углу кто-то включил музыкальный автомат.

– Тебе чего, Джимми? – спросил бармен.

– Бурбон с содовой.

– Сейчас принесу.

– Мой отец любил бурбон с содовой, – сказала женщина.

Судя по голосу, белая. С Юга.

– Вот как?

– Да. У нас вообще любят бурбон с содовой. Я из Теннесси.

Он пробормотал что-то нечленораздельное.

– Вот твой бурбон, Джимми.

Бокал с легким стуком опустился на стойку бара. Он нащупал его.

– Ваше здоровье.

– Ваше. Меня зовут Изабел Картрайт.

– А я Джимми Харрис.

– Очень приятно.

– Вы белая?

– А вы что, не видите?

– Я слепой.

– И я тоже, – она негромко рассмеялась.

Через полгода они поженились. Оба слепые, как летучие мыши. Квартиру сняли на Седьмой, недалеко от Мейсон-авеню, от Даймондбека отказались, и вовсе не потому что Изабел была белой. Просто в Даймондбеке опасно жить – и черным и белым. На свадьбу приехал ее отец из Теннесси. К тому времени они уже полгода жили вместе, и если бы старику это не понравилось и он поднял шум, они мигом бы отправили его назад в Теннесси пить свой бурбон с содовой. Но старикан оказался славный. Уверен, мол, говорит, что за его дочерью будут хорошо присматривать. М-да. Она вышла за человека, который в двух сантиметрах от своей черной физиономии различить ничего не может, однако же в каком-то смысле за ней он действительно присмотрит.

Так оно и получилось.

Иногда они танцевали.

Включали радио и танцевали.